о времена шпаг, париков и широкополых кафтанов с пышными фалдами и с расшитыми дивными цветами лацканами – когда джентльмены носили кружевные гофрированные воротники и кружевные манжеты и обшитые золотым галуном камзолы из падуанского шелка и тафты – в городе Глостере жил да был портной.

Он сидел на столе у окна маленькой мастерской на Вестгейтской улице, скрестив ноги по-турецки, с раннего утра и до наступления темноты.

Целый день, насколько хватало дневного света, он шил и кроил и щелкал ножницами, разрезая атлас, и тафту помпадур, и шелковый люстрин; ткани назывались диковинными именами и стоили очень дорого во времена портного из Глостера.

Но хотя он шил для своих соседей одежду из тонкого шелка, сам он был очень, очень беден – сутулый маленький старик в очках, с исхудавшим лицом, со старыми скрюченными пальцами, в единственном изношенном платье. Он кроил платья без лишней траты ткани, соразмеряя крой с вышитыми на ткани узорами; на столе оставались только россыпь очень маленьких лоскутков и обрезков. «Слишком узкие полоски, ни на что не сгодятся – разве что на камзолы для мышей!» – приговаривал портной.

В один пронизывающе холодный день незадолго до Рождества портной начал шить кафтан из рубчатого шелка цвета спелой вишни, расшитого анютиными глазками и розами, и атласный камзол кремового цвета, отделанный прозрачной кисеей и зеленой бархатной синелью – это был наряд, заказанный самим мэром Глостера.

Портной работал и работал и за работой разговаривал сам с собой. Он отмерял шелк, и вертел его то так, то этак, и придавал ему нужную форму большими портновскими ножницами; стол был весь засыпан вишневыми лоскутками.

«Слишком узкие полоски, и раскроено поперек; ширина ни туда ни сюда; накидки для мышей и ленты для мышиных чепцов!» – сказал портной из Глостера.

К тому времени, когда снежные хлопья полетели в маленькое окошко, да так, что от них стало темно, как от задернутых занавесей, портной уже закончил работу на этот день; весь шелк и атлас уже лежал раскроенный на столе.

Там было двенадцать кусков ткани на кафтан и четыре куска на камзол; рядом лежали отвороты на карманы и манжеты, и пуговицы, разложенные по порядку. На подкладку кафтана была приготовлена тонкая желтая тафта, а на отделку петель камзола – шелковая тесьма цвета спелой вишни. И всё было готово, чтобы наутро сшить всё вместе, всё было отмерено и всего было достаточно – не хватало только одного-единственного мотка вишневой тесьмы из крученого шелка.

Когда стемнело, портной вышел из мастерской, потому что ночевал он не там; он закрыл на задвижку окно и запер на замок дверь и взял с собой ключ. Никто не оставался в мастерской на ночь, только маленькие коричневые мыши, а уж они-то вбегали и выбегали безо всяких ключей!

Потому что за деревянной обшивкой всех старых домов в Глостере прячутся маленькие мышиные лестницы, люки и потайные двери; и мыши перебегают из дома в дом этими длинными узкими ходами; и так устроены эти ходы, что мыши могут пробежать весь город насквозь, ни разу не выбегая на улицу.

Но то – мыши, а портному пришлось выйти на улицу и брести домой под снегом. Жил он совсем недалеко, в небольшом домике во дворе Колледжа, рядом с воротами, ведущими к лужайке Колледжа; хотя и весь-то дом был весьма невелик, портной был так беден, что снимал только кухню.

Жил портной одиноко, у него не было никого, кроме кота; кота звали Симпкин.

Целыми днями, пока портной был на работе, Симпкин управлялся по дому и вел хозяйство; мыши ему тоже нравились, хотя он никогда не дарил им отрезы атласа на платья!

– Мяу? – спросил кот, когда портной открыл дверь. – Мяу?

Портной ответил:

– Симпкин, мы наконец разбогатеем, но я измотан до нитки. Возьми эту монетку, Симпкин – наши последние четыре пенса, – захвати глиняный кувшин и купи на пенни хлеба, на пенни молока и на пенни колбасы. И вот еще что, Симпкин – на последний пенни нашего четырехпенсовика купи мне вишневого шелка. И не потеряй последний пенни, Симпкин, а то я пропал и разорен, как катушка из-под ниток, потому что у меня КОНЧИЛАСЬ ТЕСЬМА.

Тогда Симпкин опять сказал «мяу!», взял четырехпенсовик и кувшинчик и вышел в ночную тьму.

Портной очень устал, к тому же он начинал заболевать. Он сидел у очага и разговаривал сам с собой об этом удивительном камзоле.

«Я разбогатею – раскроить по косой – мэр Глостера должен венчаться утром в Рождество, и он заказал себе вишневый кафтан и расшитый камзол – с подкладкой из желтой тафты – и тафты хватило; обрезков осталось не больше, чем нужно на нарядные накидки для мышей — »

И тут портной вздрогнул от неожиданности – внезапно, перебив его бормотание, c буфета, стоявшего на другом конце кухни, донеслись тихие, но отчетливые звуки:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

«Ну-ка, что бы это могло быть?» – воскликнул портной из Глостера, вскочив со стула. Буфет был заставлен глиняными мисочками и горшочками, тарелками с синим китайским узором из переплетенных ивовых ветвей, чайными чашками и большими кружками.

Портной подошел к буфету и замер, прислушиваясь и пытаясь что-то разглядеть сквозь очки. И опять из-под чайной чашки раздалась эта непонятная возня:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

«Очень странно,» – сказал портной из Глостера; он приподнял чашку, стоявшую вверх дном.

А оттуда – представьте себе! – вышла настоящая маленькая мышка-дама и сделала книксен портному! Потом она быстро соскочила с буфета и убежала под деревянную обшивку.

Портной опять сел у огня, грея замерзшие руки и бормоча себе под нос: «Камзол выкроен из атласа персикового цвета — золотая вышивка тамбурным швом и розовые бутоны лучшим вышивальным шелком. Разумно ли было доверить последний четырехпенсовик Симпкину? Двадцать одна петля, отделанная тесьмой цвета спелой вишни!»

Но вдруг с буфета опять донеслись странные звуки:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

«Это совершенно невероятно!» – сказал портной из Глостера и перевернул другую чашку, которая стояла вверх дном.

Оттуда выбежал маленький кавалер-мышь и поклонился портному!

И тогда по всему буфету прокатился дружный перестук, как будто стучавшие невидимки перекликались друг с другом, как усердные жучки в старом изъеденном оконном ставне:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

И вот из-под чашек и из-под мисок и из-под плошек стали выскакивать другие мыши, помельче, которые спрыгивали с буфета и убегали под деревянную обшивку.

Портной сел у самого огня, вполголоса сетуя: «Двадцать одна петля из вишневого шелка! Должно быть закончено в субботу к полудню, а сегодня вечер вторника. Правильно ли было выпустить этих мышей – несомненно, законную собственность Симпкина? Увы, горе мне, потому что у меня больше нет тесьмы!»

Маленькие мыши снова показались по углам и внимательно слушали портного; они представляли себе выкройку этого удивительного кафтана и дивные узоры камзола; они шептались о подкладке из тафты и о крошечных накидках для мышей.

А потом они вдруг все вместе убежали в свой мышиный ход, попискивая и окликая друг друга на бегу, пока они держали путь из дома в дом; и когда Симпкин вернулся с кувшином молока, уже ни одной мыши не было на кухне у портного.

Симпкин открыл дверь и влетел внутрь с ворчливым «г-р-р-мяу!», как кот, у которого есть причины для недовольства: он терпеть не мог снег, а тут снег набился ему в уши и за шиворот. Он положил буханку хлеба и колбасу на буфет и принюхался.

— Симпкин, — спросил портной, — где моя тесьма?

Но Симпкин поставил кувшин молока на буфет и подозрительно посмотрел на чашки. Он хотел поужинать жирной маленькой мышкой!

— Симпкин, — повторил портной, — где моя ТЕСЬМА?

Но Симпкин тайком спрятал маленький сверток в чайник и только фыркал и ворчал на портного; и если бы Симпкин умел говорить, он бы спросил: «Где моя МЫШЬ?»

— Горе мне, я пропал! — сказал портной из Глостера и, расстроенный, отправился спать.

Всю ночь Симпкин рыскал по всей кухне, будто на охоте, искал во всех шкафчиках, и запускал лапу за деревянную обшивку, и даже заглядывал в чайник, куда он спрятал тесьму; но он так и не нашел ни одной, ни единой мышки.

Когда портной бормотал что-то во сне, Симпкин отзывался «мяу-гр-р-р» и издавал странные, грозные звуки, как это делают в ночи кошки.

Бедный старый портной очень сильно заболел и лежал в лихорадке, беспокойно ворочаясь на кровати; даже во сне он бормотал: «Тесьма кончилась! тесьма кончилась!»

Он проболел весь день, и весь следующий день, и следующий за ним тоже; но что же будет с кафтаном цвета спелой вишни? На столе в мастерской портного на Вестгейтской улице лежали полностью раскроенные узорный шелк и расшитый цветами атлас — двадцать одна петля для пуговиц — но кто же придет сшить их, если окно закрыто на задвижку, а дверь крепко заперта?

Но замки и задвижки — не преграда для юрких маленьких коричневых мышей; ведь они пробегают насквозь и безо всяких ключей все старые дома в Глостере!

По улицам в сторону рынка осторожно пробирались по снегу хозяйки, чтобы купить к праздничному ужину гусей и индеек, им навстречу возвращались хозяйки, нагруженные всем необходимым для рождественских пирогов; только у кота Симпкина и у бедного старого портного из Глостера не было ничего на ужин в рождественский вечер.