Из частной жизни витрин
С девяти до десяти утра на Нахалат Биньямин - время чинных стариков. Седые, импозантные, в темных костюмах, они материализуются в дверях своих магазинчиков. Они щурятся на солнце и иронично смотрят на пробегающие мимо образчики современной женщины - ни сантиметра лишнего материала. Кисейные барышни - вот это был бы комплимент. Цветные рулоны ткани на тротуаре, в рост кавалеров ордена мерной ленты, кокетливо изгибаются в талии.

Потом на смену приходят сыновья. Они крепко сбиты и гладко выбриты, они презрели костюмы и расчески, они сильны и деловиты. Они не смотрят на улицу и, не церемонясь, перекидывают тюки ткани через плечо.

Женщинам в этом царстве не место. Где-то в верховьях улицы осталась суета ножниц и пуговиц, продавщиц и покупательниц, манекенов и маникюрных наборов. Мода докатывается сюда мелкой зыбью и замирает, здесь материал, мужское дело.

Еще пара часов, и ткани, с надежными невозмутимыми людьми, поедут к югу на больших трехколесных велосипедах, к негодованию прочих средств. Мода дойдет до бульвара Ротшильд - дальше не засылает этот мир своих курьеров - и тут уж объемлет своих поклонников, и пойдет гулять по бульварному кольцу Тель-Авива. Переведя дух, мир материи затихает до завтра.

В предвечернем приглушенном свете приданое Биньямина наскоро сшивают шумные стрижи.