Софико

Tue, 03 Nov 2009 14:10:52 GMT

Три доли тщательно промытого воздуха, четыре доли щекочущего запаха жарящегося, сочного, дымящегося, зелень по сезону. Приправить табаком, духами и городским гамом по вкусу. Прикрыть тучами и дать настояться, надышаться, нагуляться.

Семинар по патентной системе Японии. Второй слайд - Токио, вид горы Фудзи сквозь ветви сакуры. Третий - аффтар дрейфует с листком бумаги по водам Мертвого моря. Люблю островитян.

Долгое молчание не только обманывает хищников, но и разметает читателей. Но мы-то с вами понимаем: верить в Сказочных Чудовищ - это не континентальная ответственность за приручение, а элементарный уговор.

Что ж, теперь, когда мы увидели друг друга, - сказал Единорог, - можем договориться: если ты будешь верить в меня, я буду верить в тебя! Идет?

Впрочем, про островитян я уже говорила.

О кризисе и самоотречении

Thu, 05 Feb 2009 09:11:03 GMT

Если в ночь перед рождеством (плюс-минус) вам случилось написать архигениальнейший (ну ладно – просто стебный) текст, и вам как аффтару охота поделиться им с любезными френдами…
…но вы, как честный ситуайен, не можете сослаться на свой креатифф, чтобы ненароком не разрекламировать свежевысмеянную глупость…
… это, вполне вероятно, кризис самоидентификации, когда правая рука не согласна с тем, что делает левая нога.

(Тут, конечно, дискурс диктует слово "идентичность" – но я пока держусь, о любезные мои френды).

Если вам (ну хорошо, ладно - нам) охота открыть другой дневник про рукава-фонарики и "такие губы уже не носят" – это уже непременно кризис самоидентификации.

Но нет, нет, к черту самоидентификацию и иже с ней идентичность! Не кризис, а стилистическое единство требует отдельного дневника в цветочек для девочковых радостей, рюшей и размышлений. Даже и название такое славное придумалось.

Название просит краткой апологии в форме эссе, эссе требует немного углубиться в теорию романа XVIII века – ну вы улавливаете суть проблемы. И по-прежнему некуда девать рюши.

Но это сухая теория. Самоидентификация требует практических жертв, желательно ритуальных, можно с нотой самоотречения. Во святая святых мира гламура, не склоняемой ни кризисом, ни словарем, где зеркала во всю стену теряются на фоне футуристического интерьера, мастер сказал: "Видишь блондинку?"

В кубическом зазеркалье я видела двух. Олицетворения глянца, с интересной асимметрией прядей, высокими сапогами и этакими сумками. Их сестры отражались кучно из зала ожидания. Разве не за инициацией в их ряды был затеян поход? В зеркале, мокрая и тщательно расчесанная на прямой пробор, сидела японская стилизация. Ее – несмотря на див, а может, даже и смотря – почему-то было жалко до тех самых слез, которые Поход Стричься вызывал в детстве.

"Так вот, так я делать не буду", эффектно заключил мастер. Идентичность восторжествовала. Кое-кто оказался привязан сам к себе, как ослик Иа к хвосту, а кризис самоидентификации на данном витке придется считать несостоявшимся.

Mon, 02 Feb 2009 10:39:16 GMT

Дорогие, я жива, я соскучилась и я разучилась связно. Так о чем вы больше всего не хотите слышать – о королях или кризисе? о капустной диете или Мировом Порядке (и беспорядке, разумеется, тоже)?

Из частной жизни витрин

Mon, 02 Jun 2008 08:48:42 GMT

С девяти до десяти утра на Нахалат Биньямин - время чинных стариков. Седые, импозантные, в темных костюмах, они материализуются в дверях своих магазинчиков. Они щурятся на солнце и иронично смотрят на пробегающие мимо образчики современной женщины - ни сантиметра лишнего материала. Кисейные барышни - вот это был бы комплимент. Цветные рулоны ткани на тротуаре, в рост кавалеров ордена мерной ленты, кокетливо изгибаются в талии.

Потом на смену приходят сыновья. Они крепко сбиты и гладко выбриты, они презрели костюмы и расчески, они сильны и деловиты. Они не смотрят на улицу и, не церемонясь, перекидывают тюки ткани через плечо.

Женщинам в этом царстве не место. Где-то в верховьях улицы осталась суета ножниц и пуговиц, продавщиц и покупательниц, манекенов и маникюрных наборов. Мода докатывается сюда мелкой зыбью и замирает, здесь материал, мужское дело.

Еще пара часов, и ткани, с надежными невозмутимыми людьми, поедут к югу на больших трехколесных велосипедах, к негодованию прочих средств. Мода дойдет до бульвара Ротшильд - дальше не засылает этот мир своих курьеров - и тут уж объемлет своих поклонников, и пойдет гулять по бульварному кольцу Тель-Авива. Переведя дух, мир материи затихает до завтра.

В предвечернем приглушенном свете приданое Биньямина наскоро сшивают шумные стрижи.

Highrise, sunset...

Wed, 16 Apr 2008 21:23:16 GMT

Тель-авивским небоскребам, коих я не большой поклонник, оказывается, идут чуть пасмурные сумерки. На огромных панно бутылочного стекла, о которые вдребезги, до рези в глазах разбивался было закат, сказочно отражаются толпы облаков на весеннем небе. И открывающаяся иногда издали неболиния (а как вы переведете skyline?) смотрится совершенно иначе, когда над вертикалями башен тянутся горизонтали небесного градостроительства.

Пройдемте, тест

Wed, 26 Mar 2008 16:43:02 GMT

Надоело работать - а тут как раз тест, сколько вам, дескать, Шура, нужно для полного счастья. И что вы думаете? Не прошла!

До какого возраста планируете (!) прожить, интересуется они. ~~Не дождетесь, отвечает Рабинович.~~ До 120, отвечает любой вменяемый еврей. А они, чтобы они были здоровы: В России столько не живут.

И Сарра рассмеялась про себя, и ангелы тоже засмеялись, и все пошли работать, ибо нефиг - день четвертый.

Tue, 22 Jan 2008 15:25:58 GMT

Я, конечно, хотела сказать - с Новым Годом, деревья и все сочувствуюшие! С новым годом, с первым снегом, с мелким дождем и с крупным нерафинированным счастьем! Можно с медом.

Tue, 22 Jan 2008 11:47:48 GMT

А почему бы Хамасу и не вывести детей на улицы со свечками? Не Сдерот, чай, ракеты не падают.

Hasbara - shmasbara...

Это, конечно, о погоде.

Mon, 07 Jan 2008 23:14:28 GMT

В городе Тель-Авиве всё делается наоборот. Машины там ставят на крышах, а мотоциклы носят на руках. Улицы в Тель-Авиве старые, а переулки и того старше. Потому места нет. Небоскреб - и то старый-престарый, а на нем подъемный кран пристроился и строит, строит...

В городе - всё наоборот. За тяжелой дверью - не лифт, а лестница, да такая, что по ней ноги сами взлетают, лифт некогда искать. На лестнице запах свеженарезанной бумаги, канцелярского клея и булочек с корицей. За городскими дверями - традиции. Аккуратная табличка изысканным шрифтом сообщает "Ступенька сломана". Не вчера, чай, сломана, не завтра починится.

Среди вывесок и витрин незаметны жилые подъезды - но если найти, то у дверей будет нарисована фрекен Снорк и написано: Я люблю Снорку. Но это дневной город.

А темным-претемным вечером на темной-претемной пустынной улице лезут мрачные-премрачные мысли. Пока за темной-претемной стеной затемненного стекла не обнаруживаются фонарики и свечи кафе.

Прямо на крышу огнями из темноты летят самолеты - и ни чуточки не страшно. Наоборот - красиво. Прямо над крышей совсем без сигнала летят мыши. И ни капельки не зловеще.

В Городе-Наоборот Новый Год объявил о себе после дождей большими снежинками на тротуаре, по маршруту в четыре прыжка мимо Безымянной Прачечной. Такие снежинки, вы помните, как наклеивают на окна, чтобы быстрее наступил Новый Год? А Безымянная - это имя; в городе - - я же предупреждала.

Возле Большой Синагоги - рисованный маленький Храм. На Хануку в нем зажигалось чудо. Под Новый Год у Большой Синагоги толпился к молитве праздничный люд - и если не Тора с Синая, то, может, с улицы Хар-Синай пойдет новогодняя галаха.

И Новый Год наступил быстрее, и вот город - без - остановки - несется к Старому Новому Году. Вы не будете против, если я вас поздравлю с Новым Годом Деревьев? Раньше мне не успеть. В моем городе всё наоборот.

Поэзия Изнанки

Tue, 14 Aug 2007 12:46:01 GMT

Wash Inside Out
Do Not Bleach
& Iron Upside Down

Общий де-номинатор

Mon, 30 Jul 2007 09:45:00 GMT

Какой культурный человек не любит классику?! Классика - это неразменный золотой запас, переливающееся на солнце поэзии золотое руно, чеканная стальная проза.

Крепко сшита гоголевская шинель, и все мы оттуда вышли, и свернули аккуратно, и в нафталиновый шкаф до поры до времени. А пока пора грядет и время летит - просматриваем газеты утром и вечером, и столько уж их набирается, пока суд да дело, что можно обернуть всю землю, и до луны дойдет, и до солнца дотянется, и обратно на землю падет петитом и нонпарелью.

Беда, барин, буран. Буря. Кроет. Реет. Прав поэт Рюхин, повезло, просто повезло. Будь во времена Шекспира сигареты "Friend", разве быть Вильяму нашему, сами понимаете, в номинации "Лебедь Авона" или Горькому в номинации "Буревестник революции"? или Пушкину тому же нашему в номинации "Солнце русскоязычной поэзии"? Не то - и в конкурсе на самую смешную фамилию уступили бы переводчику Курочкину. Талантливому, кстати, переводчику.

Какой культурный человек не любит конкурса? Как не пытать, кто более матери-истории ценен? Кто устоит перед Парисом, суд вершащим, пусть яд на устах его и раздвоен его язык? Хотя бы этих яблок вокруг, как на сказочных яблонях, и писатели зреют кругом, как ананасы, и никакой нужды сортировать по рангу и по весу, знай отрясай яблоню, ибо истомилась она от тяжести плодов своих, и сравнивай себе яблоки с апельсинами, а мандрагору с мятной жевательной резинкой.

Ранжировать ли графа Толстого, Льва ли Николаевича, среди писателей Тульской области или запустить в категорию приусадебных романистов? Сочинителю А. Чехонте лестно ли к "Подающим надежды репортерам Таганрога" или, не приведи Аполлон, в рубрику музыкальной критики "Медведь на охоте"? Бросить ли в г-на Гиляровского баллот на звание "Король Хитровки"? Всякое ли яблоко в строку, и бывает ли слишком много сидра?

Опустите мне веки, подкрепите меня яблоками, ибо всю ночь читала я Гарри Поттера. А сравнивать предпоследние с апельсинами, с вашего позволения, гораздо интереснее в рамках сказочных мотивов.

Новости высшего У

Sun, 15 Jul 2007 08:41:10 GMT

Кандидат в президенты П. придет сегодня к присяге, или подвергнется инаугурации, согласно предписаниям этикета. Первая леди С. на церемонии присутствовать отказалась - мудрое сердце любящей женщины чувствует, что с избранием кандидата П. институту президентства осталось недолго. Исходящий президент К. также не осквернит своим присутствием сень дворца - от греха подальше, из прессы вон. Кандидат неизвестно во что Г. еще ни во что не, но несомненно еще. Мы с надеждой ждем новых кандидатских, президентских, докторских и любительских заявок из материала налогоплательщика.

Погода продолжит благоприятствовать, особенно Рыбам и моржам. Температура воды и воздуха двадцать восемь градусов, угол волн сорок пять градусов, атмосферное давление в один столб.

Mon, 18 Jun 2007 12:49:59 GMT

"Если бы вам хоть раз пришлось слышать, как Гаррис поет комические куплеты, вы бы поняли, какую услугу я оказал человечеству."

Сегодня вечером, в зале Тель-Авивского музея, Гаррис и другие поют комические куплеты - в сущности, те самые, которые описаны у Джерома, а именно - комическую оперу "Корабль Его Королевского Величества "Пинафор"" в костюмированной версии.

Thu, 07 Jun 2007 08:10:52 GMT

Малоизвестный портрет Ахматовой 62-го года у ne_goya

Mon, 28 May 2007 09:53:53 GMT

Не в силах вынести справедливого упрека...

Цветет жакаранда. Где-то сиреневым пухом над крышами, где-то густым фиолетовым балдахином и сплошным ковром, небрежно брошенным под ноги прохожим и проезжим. Жалко, что не фотографирую. Хорошо, что не фотографирую. До обретения имени она была "серебряным деревом". Кому-то - колокольчиковым. Официально она еще - фиалковое дерево. Хотя в душе она - реинкарнация сирени. А на самом-то деле нет сирени и не бывает. Ни скромной городской скверницы, ни дачной, пышной, цветной, нараспашку. Сирень бывает там, где нас нет. Бежать ли, мчаться сломя голову туда, где черемуховые холода готовятся к ее приему? На дороге пресветлым якорем, удерживающей мачтой - высокая жакаранда. Трогательное одинокое дерево на одиноком КПП.

Три дня на островке меж двух потоков машин большая черная лодочка на изрядном каблуке, дожидалась четвергового матча. У старших сестер тоже должен быть шанс.

Автомобильная мода колесит в ногу с общечеловеческой. Вот черно-белое: в ночи за рулем черного автомобиля брюнетка в темных очках, а белый за ней ведет платиновая стрижка. На вечер желательны яркие цвета - машина невиданного ослепительно-морковно-рыжего цвета едет на закат.

Мораль: гоните меня, а то получается эпигонство. Но Милая Крошка устает рассказывать за всех, а своя ноша карму не тянет.

Опоздал, опоздал!

Tue, 15 May 2007 13:21:37 GMT

Пересылка классики в виде sms у latbrand, кажется, уже закончилась... На самом интересном месте!

Война окончена, выезжаю. Одиссей.

Люди, вы - звери. Цирцея.

Один в оба конца, один - обратный. Орфей.

Thu, 03 May 2007 09:37:20 GMT

Погода делается все более привычной - глобализация у ней, я так думаю. Среди душного безобразия начинается вполне достоверный дождик - парит, как в среднерусской полосе. Областные тютче(во!)веды не без нежности отмечают грозу.

Ни дождь, ни жара, ни их коалиция не в силах помешать обстоятельному дворнику из пенсионеров методично и неторопливо завтракать домашними бутербродами на скамеечке пасторального тель-авивского уголка. Обычно ему составляет небескорыстную, но искреннюю компанию ворона, но ей эта погода не по ~~кайфу~~ нраву.

В прохладе офисного вестибюля цветут маечки и босоножки, а курящая снаружи дама кутается в вязаный жакет, ибо пасмурно.

В свежеоткрывшееся кафе-ли-мороженое-ли держат путь три товарища: "Это напоминает мне, когда я был в Гехиноме..." - то ли из ада живым вернулся, то ли в Иерусалиме в хамсин побывал - "Закажем мороженого, ну килограммов восемь..." Интересно, что кафе так редко догадываются делать двери пошире - как и Винни-Пуху, мне кажется, что так гора-аздо гостеприимнее.

Нет, немного иначе. Из мусорного ящика, похожего на почтовый и набитого утренними газетами, смотрит строго и печально президент К.

Все, что мы знаем о кошках, узнать удалось случайно

Tue, 01 May 2007 08:35:22 GMT

Вот бывает же, бывает же...

huglaro:

Кошки не ходят строем, у кошек нет документов.
Им не нужна прописка и даже билеты в кино.
Они сидят без работы или служат в числе агентов
Высших цивилизаций, но чаще им все равно.

Кошки не голосуют, рекламе они не верят,
Лукьяненко и Донцова для них не авторитет.
Кошки – это не люди, но кошки – это не звери,
Они - разумные монстры с весьма далеких планет.

Кошки масс не боятся и мыслят вполне свободно,
С корпоративной культурой кошкам не по пути.
Кошки всегда одеты, как кошки, а не как модно.
Навесьте ярлык на кошку – и кошка вам не простит.

Кошки не верят в бога, а если верят – то тайно,
И не в такого бога, в которого верим мы.
Все, что мы знаем о кошках, узнать удалось случайно,
Их мифы упоминают про ядерный свет зимы.

Но есть и у кошек слабость: им нравится чай в стакане -
Не пить чтоб, а любоваться, - заваренный крепко чай.
Они стучат телеграммы о стороже-ветеране,
Работающем на стройке: «Рекомендован в рай».

2006, тут
спасибо vladiv

Сегодня

Sun, 25 Feb 2007 09:25:13 GMT

Иерусалимское время: 19:00.

Место: Иерусалим.

Тема: "Иерусалим".

Жанр: роман.

Автор: john_dee.

Действие: встреча с автором.

Адрес: библиотека Сионистского форума.

Поцеловал ребенка... - Я не ребенок, я - офицер!

Sun, 04 Feb 2007 12:02:15 GMT

Интересно живем. Куда ни ~~плюнь~~ поцелуй - осудят. Особа статья есть. "Предосудительное действие" называется - так и работает. Утром действие, вечером осудят. В казенный дом за это не сажают. Для этого языком владеть надо. А некоторые шлимазлы, видимо, плавать учились.

Плавать, кстати, тоже довольно актуально. Прогноз погоды под эгидой Северо-Западного Анти-Циклона. Небесный Кинерет то и дело разверзается не по расчету, над земным Кинеретом, а по любви - слепо и куда попало. Любит - не любит, плюнет - мелкое хулиганство. Еже уготовал Уголовный Кодекс.

Ночь № 0115

Thu, 18 Jan 2007 20:58:49 GMT

– У нас весь график срывается, о светлейший повелитель моих ночей! – Шахерезада С. нервно пододвинула к себе наргиле. – С прошлой ночи сколько недоделанного осталось, как вы уснуть изволили!

– Очень неудачное время, эти ночные смены, – пожаловался султан. – Так вымотаешься за день, ко сну клонит. И никаких, заметьте, сверхурочных.

– У них там строго, в канцелярии, – посочувствовала Шахерезада С. – У меня план на два года вперед расписан и утвержден.

– Может, чашечку кофе? с чем-нибудь?

– Что вы, я же на службе, а луноликий светоч моих очей – на диете. Не приступить ли нам, о сладчайший султан моего сердца? – И Шахерезада С. начала дозволенные и одобренные дворцовой канцелярией речи.

Mon, 08 Jan 2007 23:20:07 GMT

За сказку о Портном из Глостера надо поблагодарить:

За ~~оригинальную выкройку~~ английский текст спасибо Беатрис Поттер и проекту Гутенберг. Правда, текст дружелюбнее тут.

За ~~вышитые лацканы и манжеты~~ великолепные иллюстрации спасибо Беатрис Поттер и выложившей их Tate Gallery. Кстати, и тут, и в тексте они кликабельны!

За ~~фасон~~ ~~дизайн~~ помощь в дизайне и ~~вредность~~ терпение спасибо bdbd.

За перелицовку на русский язык спасибо дорогой мне.

Спасибо всем-всем-всем за то, что, когда под конец работы в сети обнаружился недавний перевод Демуровой/Бернштейн, мне было для кого доводить до ума свое шитье, не заглядывая в Тот Перевод.

Beatrix Potter, The Tailor of Gloucester (Illustrated by the Author)

Sun, 07 Jan 2007 02:12:42 GMT

Портной из Глостера

Беатрис Поттер

«Что ж, зеркало придется покупать
Да завести десятка два портных»
Ричард Третий
(пер. А. Радловой)

Моя дорогая Фрида!

Я знаю, что ты любишь сказки, поэтому, чтобы ты поскорее выздоравливала и не болела, я написала для тебя сказку – твою собственную, новую, которую еще никто никогда не читал.

А самое невероятное в ней - это то, что я слышала ее в Глостершире, и что всё это правда – по крайней мере, про портного, про камзол и про
«Тесьма кончилась!»
Рождество, 1901 год

о времена шпаг, париков и широкополых кафтанов с пышными фалдами и с расшитыми дивными цветами лацканами – когда джентльмены носили кружевные гофрированные воротники и кружевные манжеты и обшитые золотым галуном камзолы из падуанского шелка и тафты – в городе Глостере жил да был портной.

Он сидел на столе у окна маленькой мастерской на Вестгейтской улице, скрестив ноги по-турецки, с раннего утра и до наступления темноты.

Целый день, насколько хватало дневного света, он шил и кроил и щелкал ножницами, разрезая атлас, и тафту помпадур, и шелковый люстрин; ткани назывались диковинными именами и стоили очень дорого во времена портного из Глостера.

Но хотя он шил для своих соседей одежду из тонкого шелка, сам он был очень, очень беден – сутулый маленький старик в очках, с исхудавшим лицом, со старыми скрюченными пальцами, в единственном изношенном платье. Он кроил платья без лишней траты ткани, соразмеряя крой с вышитыми на ткани узорами; на столе оставались только россыпь очень маленьких лоскутков и обрезков. «Слишком узкие полоски, ни на что не сгодятся – разве что на камзолы для мышей!» – приговаривал портной.

В один пронизывающе холодный день незадолго до Рождества портной начал шить кафтан из рубчатого шелка цвета спелой вишни, расшитого анютиными глазками и розами, и атласный камзол кремового цвета, отделанный прозрачной кисеей и зеленой бархатной синелью – это был наряд, заказанный самим мэром Глостера.

Портной работал и работал и за работой разговаривал сам с собой. Он отмерял шелк, и вертел его то так, то этак, и придавал ему нужную форму большими портновскими ножницами; стол был весь засыпан вишневыми лоскутками.

«Слишком узкие полоски, и раскроено поперек; ширина ни туда ни сюда; накидки для мышей и ленты для мышиных чепцов!» – сказал портной из Глостера.

К тому времени, когда снежные хлопья полетели в маленькое окошко, да так, что от них стало темно, как от задернутых занавесей, портной уже закончил работу на этот день; весь шелк и атлас уже лежал раскроенный на столе.

Там было двенадцать кусков ткани на кафтан и четыре куска на камзол; рядом лежали отвороты на карманы и манжеты, и пуговицы, разложенные по порядку. На подкладку кафтана была приготовлена тонкая желтая тафта, а на отделку петель камзола – шелковая тесьма цвета спелой вишни. И всё было готово, чтобы наутро сшить всё вместе, всё было отмерено и всего было достаточно – не хватало только одного-единственного мотка вишневой тесьмы из крученого шелка.

Когда стемнело, портной вышел из мастерской, потому что ночевал он не там; он закрыл на задвижку окно и запер на замок дверь и взял с собой ключ. Никто не оставался в мастерской на ночь, только маленькие коричневые мыши, а уж они-то вбегали и выбегали безо всяких ключей!

Потому что за деревянной обшивкой всех старых домов в Глостере прячутся маленькие мышиные лестницы, люки и потайные двери; и мыши перебегают из дома в дом этими длинными узкими ходами; и так устроены эти ходы, что мыши могут пробежать весь город насквозь, ни разу не выбегая на улицу.

Но то – мыши, а портному пришлось выйти на улицу и брести домой под снегом. Жил он совсем недалеко, в небольшом домике во дворе Колледжа, рядом с воротами, ведущими к лужайке Колледжа; хотя и весь-то дом был весьма невелик, портной был так беден, что снимал только кухню.

Жил портной одиноко, у него не было никого, кроме кота; кота звали Симпкин.

Целыми днями, пока портной был на работе, Симпкин управлялся по дому и вел хозяйство; мыши ему тоже нравились, хотя он никогда не дарил им отрезы атласа на платья!

– Мяу? – спросил кот, когда портной открыл дверь. – Мяу?

Портной ответил:

– Симпкин, мы наконец разбогатеем, но я измотан до нитки. Возьми эту монетку, Симпкин – наши последние четыре пенса, – захвати глиняный кувшин и купи на пенни хлеба, на пенни молока и на пенни колбасы. И вот еще что, Симпкин – на последний пенни нашего четырехпенсовика купи мне вишневого шелка. И не потеряй последний пенни, Симпкин, а то я пропал и разорен, как катушка из-под ниток, потому что у меня КОНЧИЛАСЬ ТЕСЬМА.

Тогда Симпкин опять сказал «мяу!», взял четырехпенсовик и кувшинчик и вышел в ночную тьму.

Портной очень устал, к тому же он начинал заболевать. Он сидел у очага и разговаривал сам с собой об этом удивительном камзоле.

«Я разбогатею – раскроить по косой – мэр Глостера должен венчаться утром в Рождество, и он заказал себе вишневый кафтан и расшитый камзол – с подкладкой из желтой тафты – и тафты хватило; обрезков осталось не больше, чем нужно на нарядные накидки для мышей — »

И тут портной вздрогнул от неожиданности – внезапно, перебив его бормотание, c буфета, стоявшего на другом конце кухни, донеслись тихие, но отчетливые звуки:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

«Ну-ка, что бы это могло быть?» – воскликнул портной из Глостера, вскочив со стула. Буфет был заставлен глиняными мисочками и горшочками, тарелками с синим китайским узором из переплетенных ивовых ветвей, чайными чашками и большими кружками.

Портной подошел к буфету и замер, прислушиваясь и пытаясь что-то разглядеть сквозь очки. И опять из-под чайной чашки раздалась эта непонятная возня:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

«Очень странно,» – сказал портной из Глостера; он приподнял чашку, стоявшую вверх дном.

А оттуда – представьте себе! – вышла настоящая маленькая мышка-дама и сделала книксен портному! Потом она быстро соскочила с буфета и убежала под деревянную обшивку.

Портной опять сел у огня, грея замерзшие руки и бормоча себе под нос: «Камзол выкроен из атласа персикового цвета — золотая вышивка тамбурным швом и розовые бутоны лучшим вышивальным шелком. Разумно ли было доверить последний четырехпенсовик Симпкину? Двадцать одна петля, отделанная тесьмой цвета спелой вишни!»

Но вдруг с буфета опять донеслись странные звуки:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

«Это совершенно невероятно!» – сказал портной из Глостера и перевернул другую чашку, которая стояла вверх дном.

Оттуда выбежал маленький кавалер-мышь и поклонился портному!

И тогда по всему буфету прокатился дружный перестук, как будто стучавшие невидимки перекликались друг с другом, как усердные жучки в старом изъеденном оконном ставне:

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

И вот из-под чашек и из-под мисок и из-под плошек стали выскакивать другие мыши, помельче, которые спрыгивали с буфета и убегали под деревянную обшивку.

Портной сел у самого огня, вполголоса сетуя: «Двадцать одна петля из вишневого шелка! Должно быть закончено в субботу к полудню, а сегодня вечер вторника. Правильно ли было выпустить этих мышей – несомненно, законную собственность Симпкина? Увы, горе мне, потому что у меня больше нет тесьмы!»

Маленькие мыши снова показались по углам и внимательно слушали портного; они представляли себе выкройку этого удивительного кафтана и дивные узоры камзола; они шептались о подкладке из тафты и о крошечных накидках для мышей.

А потом они вдруг все вместе убежали в свой мышиный ход, попискивая и окликая друг друга на бегу, пока они держали путь из дома в дом; и когда Симпкин вернулся с кувшином молока, уже ни одной мыши не было на кухне у портного.

Симпкин открыл дверь и влетел внутрь с ворчливым «г-р-р-мяу!», как кот, у которого есть причины для недовольства: он терпеть не мог снег, а тут снег набился ему в уши и за шиворот. Он положил буханку хлеба и колбасу на буфет и принюхался.

— Симпкин, — спросил портной, — где моя тесьма?

Но Симпкин поставил кувшин молока на буфет и подозрительно посмотрел на чашки. Он хотел поужинать жирной маленькой мышкой!

— Симпкин, — повторил портной, — где моя ТЕСЬМА?

Но Симпкин тайком спрятал маленький сверток в чайник и только фыркал и ворчал на портного; и если бы Симпкин умел говорить, он бы спросил: «Где моя МЫШЬ?»

— Горе мне, я пропал! — сказал портной из Глостера и, расстроенный, отправился спать.

Всю ночь Симпкин рыскал по всей кухне, будто на охоте, искал во всех шкафчиках, и запускал лапу за деревянную обшивку, и даже заглядывал в чайник, куда он спрятал тесьму; но он так и не нашел ни одной, ни единой мышки.

Когда портной бормотал что-то во сне, Симпкин отзывался «мяу-гр-р-р» и издавал странные, грозные звуки, как это делают в ночи кошки.

Бедный старый портной очень сильно заболел и лежал в лихорадке, беспокойно ворочаясь на кровати; даже во сне он бормотал: «Тесьма кончилась! тесьма кончилась!»

Он проболел весь день, и весь следующий день, и следующий за ним тоже; но что же будет с кафтаном цвета спелой вишни? На столе в мастерской портного на Вестгейтской улице лежали полностью раскроенные узорный шелк и расшитый цветами атлас — двадцать одна петля для пуговиц — но кто же придет сшить их, если окно закрыто на задвижку, а дверь крепко заперта?

Но замки и задвижки — не преграда для юрких маленьких коричневых мышей; ведь они пробегают насквозь и безо всяких ключей все старые дома в Глостере!

По улицам в сторону рынка осторожно пробирались по снегу хозяйки, чтобы купить к праздничному ужину гусей и индеек, им навстречу возвращались хозяйки, нагруженные всем необходимым для рождественских пирогов; только у кота Симпкина и у бедного старого портного из Глостера не было ничего на ужин в рождественский вечер.

Портной пролежал в лихорадке три дня и три ночи; и тут наступил канун Рождества, и была уже поздняя ночь. Луна забралась повыше и, найдя местечко над крышами и трубами, заглянула через ворота во двор Колледжа. В окнах уже не было света, да и в домах не было слышно ни звука; весь город Глостер крепко спал под снегом.

Только голодному Симпкину все еще хотелось поужинать мышкой, и он мяукал у кровати портного.

Cтарая легенда рассказывает, что в ночь на Рождество и до самого утра все звери могут говорить на человеческом языке (правда, очень мало кто может их услышать, а если даже и услышит, вряд ли поймет, что именно они говорят).

Когда часы на Соборе пробили двенадцать, им в ответ откуда-то раздалось эхо колокольного перезвона — и Симпкин услышал его, и вышел из дому, где они жили с портным, и шагнул прямо в снег.

Со всех остроконечных крыш и из слуховых окон и изо всех старых деревянных домов и домишек Глостера доносились сотни веселых голосов, которые пели старые рождественские песенки — все старые песенки, которые мне когда-либо попадались, и даже некоторые, которых я не знаю, например, про колокола Дика Виттингтона.

Первыми начали петухи, громче всех они выкликали:

Вставайте, госпожа,
пора печь пироги,
пора печь пироги
в рождественское утро!
Начинка хороша,
смешайте не спеша
фунт масла, фунт муки,
фунт масла, два - муки
и сахарную пудру!
Дин-дили-дон, дин-дили-дон,
просыпайся, сонный дом!

«Ох, дин-дили-дон, дин-дили-дон!» — вздохнул Симпкин.

Тут где-то на чердаке зажглись огоньки и раздались звуки музыки и танцев, а на улице показалась гурьба веселых, принарядившихся кошек.

«Эх… Танцует кот под скрипку! Все кошки города Глостера, все в сборе и идут веселиться — все, кроме меня...» — сказал огорченный Симпкин.

Под стрехами деревянных крыш скворцы и воробьи распевали песенки о рождественских пирогах; галки проснулись на колокольне Собора и, хотя была глубокая ночь, запели дрозды и снегири; воздух наполнился тоненькими посвистами и щебечущими напевами.

Но бедному голодному Симпкину всё это только действовало на нервы!

Особенно раздражали его тоненькие пронзительные голоса из-под деревянной чердачной решетки. Я думаю, это были летучие мыши, потому что у них обычно очень высокие голоса – особенно в сухой, трескучий мороз без инея, когда они разговаривают сами с собой во сне, как портной из Глостера.

Они бормотали что-то загадочное и несуразное, звучавшее вроде:

Жжж, говорит майский жук, жжж, вторит ему пчела,
Жжж, восклицают они, а за ними и мы, ура!

И Симпкин пошел дальше, фыркая и встряхиваясь и качая головой, как будто ему в ухо залетела мысль, беспокойная, как пчела, и назойливая, как муха.

Удивительно, но окно мастерской портного на Вестгейтской улице светилось. Симпкин подкрался к окну, чтобы посмотреть, что творилось внутри — в мастерской горело множество свечей. Весело щелкали ножницы, и звонко откликалась перерезаемая нить; и тоненькие мышиные голоса пели громко и задорно:

Однажды двадцать пять портных
Вступили в бой с улиткой.
В руках у каждого из них
Была иголка с ниткой.
Но еле ноги унесли,
Спасаясь от врага,
когда увидели вдали
Улиткины рога.
(Перевод С. Маршака)

И, безо всякой остановки, мышиные голоса продолжали снова:

Просей гречишную крупу
Смешай с ржаной мукой
В ореховую скорлупу
Поставь на час-другой —

— Мяу! Мяу! — перебил их Симпкин и поскребся в дверь. Но ключ был у портного под подушкой, и Симпкин не мог попасть внутрь.

Маленькие мыши только засмеялись и завели другую песенку:

Сели мыши пряжу прясть,
Тут и кошка — вот напасть.
Встала кошка, как на страже:
— Для чего вам, мыши, пряжа?
— На камзолы, на жилеты!
— Как вас жалко, спасу нету.
Мне на вас смотреть невмочь,
Сразу хочется помочь.
Дело не для лап мышиных,
Тут не справиться мужчинам.
Я управлюсь за два счета,
Это женская работа.
Помогу вам, мыши, прясть —
Подберу вам нитки в масть.
— Нет, мисс Кошка, бог с ней с пряжей,
Нам дороже жизни наши.

— Мяу! Мяу! — завопил Симпкин.
— Кто там, кто там у дверей? Кот к нам в гости? К нам, скорей! — отозвались маленькие мыши и снова запели:

Как в Лондоне-городе гости-купцы
Нарядны одёжей и вхожи в дворцы.
Камзол с позолотой, и пурпур, и шелк —
В портновском искусстве там ведают толк.
И ворот атласный, и шлейф до ворот —
Так в Лондоне ходит торговый народ.

Они отбивали ритм наперстками, но ни одна из песен не нравилась Симпкину; он принюхивался, фыркал и мяукал у двери мастерской.

Но мыши не унимались:

Кувшинчик молока
Кусочек пирога
И шелка полмотка
Всё на четыре пенса

На пенни молока
На пенни пирога
Расстроил старика
Куда теперь ни денься!

— И положил на кухонный буфет! — добавили ехидные маленькие мыши.

— Мяу! Мяяя-яяуу! — царапался Симпкин в оконную раму; и тут все маленькие мыши в комнате вскочили и начали хором возбужденно кричать тонкими голосами: «Тесьма кончилась! Тесьма кончилась!» И они захлопнули оконные ставни и заперли их на засов, а Симпкин остался на улице ни с чем.

Сквозь щели в ставнях он все еще слышал, как стучат наперстки и как тонкие мышиные голоса напевают:

Тесьма кончилась! Тесьма кончилась!

Симпкин отошел от мастерской и пошел домой, прикидывая что-то в уме и раздумывая по дороге. Жар у старого портного упал, и он наконец спал спокойным сном.

Симпкин на цыпочках подошел к столу и достал из чайника маленький шелковый сверток, и посмотрел на него при лунном свете. Ему было ужасно стыдно за себя, особенно по сравнению со славными маленькими мышами.

Когда утром портной проснулся, первое, что он увидел на своем лоскутном одеяле, был моток крученого шелка цвета спелой вишни, а около кровати с виноватым видом стоял Симпкин.

«Увы мне, я измотан, как катушка из-под ниток, — сказал портной из Глостера, — но зато у меня наконец есть тесьма!»

Солнце играло на снегу, как серебряное шитье на шелке, и портной встал, оделся, и вышел на улицу, а перед ним бежал Симпкин.

Скворцы насвистывали, сидя на печных трубах, и звонко пели дрозды и снегири — правда, выводили они свои обычные, непонятные птичьи посвисты, а не забавные песенки, которые они пели накануне ночью.

«Увы, — сказал портной, — теперь у меня есть тесьма; но зато нету сил, да и времени осталось не больше, чем на одну-единственную пуговичную петлю; поскольку уже утро Рождества! Мэр Глостера обвенчается к полудню — но где же, где его кафтан цвета спелой вишни?»

Он отпер дверь маленькой мастерской на Вестгейтской улице, и Симпкин вбежал внутрь, как кот, который предвкушает какой-то сюрприз.

Но там никого не было! Ни единой маленькой коричневой мышки!

Половицы были чисто подметены, все маленькие хвостики ниток и крохотные обрезки шелка были убраны, и на полу ничего не валялось.

А на столе — портной невольно вскрикнул от радости — там, где он оставил просто раскроенные куски шелка — лежали самый прекрасный узорчатый кафтан и самый восхитительный расшитый атласный камзол, которые когда-либо случалось надевать какому-либо мэру Глостера.

На отделке кафтана цвели розы и анютины глазки; а камзол был весь расшит маками и васильками.

Все было закончено, кроме одной-единственной пуговичной петли цвета спелой вишни, а там, где не хватало этой петли, булавкой был приколот клочок бумаги, где мелким-премелким почерком было написано:

Тесьма кончилась!

И с этого удивительного случая началась удача портного из Глостера; он поправился и разбогател.

Он шил самые замечательные камзолы для всех богатых купцов города Глостера и для всех щеголей и модников со всего графства.

Никогда не видывали в городе Глостере, да, пожалуй, и во всем графстве, таких гофрированных кружевных воротников и таких украшенных вышивкой манжет и лацканов!

Но самым большим, самым главным и совершенно непревзойденным успехом портного были пуговичные петли.

Стежки этих петель были настолько аккуратны — настолько аккуратны — удивительно, как же их мог обметать своими старенькими скрюченными пальцами старый портной в очках и с портновским наперстком.

Стежки этих петель были такие маленькие — такие крохотные — можно было подумать, что их вышили маленькие мыши!

КОНЕЦ

Beatrix Potter, The Tailor of Gloucester

Sat, 06 Jan 2007 00:44:46 GMT

Портной из Глостера

Беатрис Поттер

«Что ж, зеркало придется покупать
Да завести десятка два портных»
Ричард Третий
(пер. А. Радловой)

Моя дорогая Фрида!

Я знаю, что ты любишь сказки, поэтому, чтобы ты поскорее выздоравливала и не болела, я написала для тебя сказку – твою собственную, новую, которую еще никто никогда не читал.

А самое невероятное в ней - это то, что я слышала ее в Глостершире, и что всё это правда – по крайней мере, про портного, про камзол и про
«Тесьма кончилась!»
Рождество, 1901 год

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

Вставайте, госпожа,
пора печь пироги,
пора печь пироги
в рождественское утро!
Начинка хороша,
смешайте не спеша
фунт масла, фунт муки,
фунт масла, два - муки
и сахарную пудру!
Дин-дили-дон, дин-дили-дон,
просыпайся, сонный дом!

«Ох, дин-дили-дон, дин-дили-дон!» — вздохнул Симпкин.

Тут где-то на чердаке зажглись огоньки и раздались звуки музыки и танцев, а на улице показалась гурьба веселых, принарядившихся кошек.

«Эх… Танцует кот под скрипку! Все кошки города Глостера, все в сборе и идут веселиться — все, кроме меня...» — сказал огорченный Симпкин.

Под стрехами деревянных крыш скворцы и воробьи распевали песенки о рождественских пирогах; галки проснулись на колокольне Собора и, хотя была глубокая ночь, запели дрозды и снегири; воздух наполнился тоненькими посвистами и щебечущими напевами.

Но бедному голодному Симпкину всё это только действовало на нервы!

Особенно раздражали его тоненькие пронзительные голоса из-под деревянной чердачной решетки. Я думаю, это были летучие мыши, потому что у них обычно очень высокие голоса – особенно в сухой, трескучий мороз без инея, когда они разговоривают сами с собой во сне, как портной из Глостера.

Они бормотали что-то загадочное и несуразное, звучавшее вроде:

Жжж, говорит майский жук, жжж, вторит ему пчела,
Жжж, восклицают они, а за ними и мы, ура!

Однажды двадцать пять портных
Вступили в бой с улиткой.
В руках у каждого из них
Была иголка с ниткой.
Но еле ноги унесли,
Спасаясь от врага,
когда увидели вдали
Улиткины рога.
(Перевод С. Маршака)

И, безо всякой остановки, мышиные голоса продолжали снова:

Просей гречишную крупу
Смешай с ржаной мукой
В ореховую скорлупу
Поставь на час-другой —

Сели мыши пряжу прясть,
Тут и кошка — вот напасть.
Встала кошка, как на страже:
— Для чего вам, мыши, пряжа?
— На камзолы, на жилеты!
— Как вас жалко, спасу нету.
Мне на вас смотреть невмочь,
Сразу хочется помочь.
Дело не для лап мышиных,
Тут не справиться мужчинам.
Я управлюсь за два счета,
Это женская работа.
Помогу вам, мыши, прясть —
Подберу вам нитки в масть.
— Нет, мисс Кошка, бог с ней с пряжей,
Нам дороже жизни наши.

Как в Лондоне-городе гости-купцы
Нарядны одёжей и вхожи в дворцы.
Камзол с позолотой, и пурпур, и шелк —
В портновском искусстве там ведают толк.
И ворот атласный, и шлейф до ворот —
Так в Лондоне ходит торговый народ.

Кувшинчик молока
Кусочек пирога
И шелка полмотка
Все на четыре пенса

На пенни молока
На пенни пирога
Расстроил старика
Куда теперь ни денься!

Тесьма кончилась! Тесьма кончилась!

(To be continued)

Beatrix Potter, The Tailor of Gloucester

Thu, 04 Jan 2007 23:54:06 GMT

Портной из Глостера

Беатрис Поттер

«Что ж, зеркало придется покупать
Да завести десятка два портных»
Ричард Третий
(пер. А. Радловой)

Моя дорогая Фрида!

Я знаю, что ты любишь сказки, поэтому, чтобы ты поскорее выздоравливала и не болела, я написала для тебя сказку – твою собственную, новую, которую еще никто никогда не читал.

А самое невероятное в ней - это то, что я слышала ее в Глостершире, и что всё это правда – по крайней мере, про портного, про камзол и про
«Тесьма кончилась!»
Рождество, 1901 год

Тип-топ, тип-тап, тип-топ-тап!

Но Симпкин тайком спрятал маленький сверток в чайник и только фыркал и ворчал на портного; и если бы Симпкин умел говорить, он бы спросил: «Где моя МЫШЬ?»

— Горе мне, я пропал! — сказал портной из Глостера и, расстроенный, отправился спать.

Всю ночь Симпкин рыскал по всей кухне, будто на охоте, искал во всех шкафчиках, и запускал лапу за деревянную обшивку, и даже заглядывал в чайник, куда он спрятал тесьму; но он так и не нашел ни одной, ни единой мышки.

Когда портной бормотал что-то во сне, Симпкин отзывался «мяу-гр-р-р» и издавал странные, грозные звуки, как это делают в ночи кошки.

Бедный старый портной очень сильно заболел и лежал в лихорадке, беспокойно ворочаясь на кровати; даже во сне он бормотал: «Тесьма кончилась! тесьма кончилась!»

Он проболел весь день, и весь следующий день, и следующий за ним тоже; но что же будет с кафтаном цвета спелой вишни? На столе в мастерской портного на Вестгейтской улице лежали полностью раскроенные узорный шелк и расшитый цветами атлас — двадцать одна петля для пуговиц — но кто же придет сшить их, если окно закрыто на задвижку, а дверь крепко заперта?

Но замки и задвижки — не преграда для юрких маленьких коричневых мышей; ведь они пробегают насквозь и безо всяких ключей все старые дома в Глостере!

По улицам в сторону рынка осторожно пробирались по снегу хозяйки, чтобы купить к праздничному ужину гусей и индеек, им навстречу возвращались хозяйки, нагруженные всем необходимым для рождественских пирогов; только у кота Симпкина и у бедного старого портного из Глостера не было ничего на ужин в рождественский вечер.

Портной пролежал в лихорадке три дня и три ночи; и тут наступил канун Рождества, и была уже поздняя ночь. Луна забралась повыше и, найдя местечко над крышами и трубами, заглянула через ворота во двор Колледжа. В окнах уже не было света, да и в домах не было слышно ни звука; весь город Глостер крепко спал под снегом.

Только голодному Симпкину все еще хотелось поужинать мышкой, и он мяукал у кровати портного.

Старая легенда рассказывает, что в ночь на Рождество и до самого утра все звери могут говорить на человеческом языке (правда, очень мало кто может их услышать, а если даже и услышит, вряд ли поймет, что именно они говорят).

Вставайте, госпожа,
пора печь пироги,
пора печь пироги
в рождественское утро!
Начинка хороша,
смешайте не спеша
фунт масла, фунт муки,
фунт масла, два - муки
и сахарную пудру!
Дин-дили-дон, дин-дили-дон,
просыпайся, сонный дом!

Особенно раздражали его тоненькие пронзительные голоса из-под деревянной чердачной решетки. Я думаю, это были летучие мыши, потому что у них обычно очень высокие голоса – особенно в сухой, трескучий мороз без инея, когда они разговоривают сами с собой во сне, как портной из Глостера.

Они бормотали что-то загадочное и несуразное, звучавшее вроде:

Жжж, говорит майский жук, жжж, вторит ему пчела,
Жжж, восклицают они, а за ними и мы, ура!

И Симпкин пошел дальше, фыркая и встряхиваясь и качая головой, как будто ему в ухо залетела мысль, беспокойная, как пчела, и назойливая, как муха.

Удивительно, но окно мастерской портного на Вестгейтской улице светилось.

_________
* Прим. пер.:

***
Играет кот на скрипке,
На блюде пляшут рыбки,
Корова взобралась на небеса,
Сбежали чашки, блюдца,
А лошади смеются:
– Вот, – говорят, – какие чудеса!
(С. Маршак, из английской народной поэзии)

(To be continued)